Екатерина Сальникова

В процессе нашей научной деятельности мне то и дело хочется отвлечься от академических жанров и уклониться в сторону свободной эссеистики. Потому что есть некоторые наблюдения, которые в академическом стиле излагать противопоказано. Так что прошу считать все, здесь написанное, частью болтовни на каникулах, ни к чему не обязывающей и не очень серьезной. Не очень, но все-таки…

         Как так получилось, что современная наука имеет именно такое лицо, какое у нее сегодня? И еще более ненаучный вопрос – чем по самому большому счету отношение самих ученых к гуманитарной науке на западе отличается от нынешнего отношения здесь «у нас»?

         Начнем с первого.

Ученость – искусство – наука  

Отголоски стилистики наших нынешних форматов диссертаций и статей для научных журналов иногда прослеживаются в весьма далеких от современности и науки текстах. Например, чтобы понять, как недалеко мы ушли от настроений барочной эпохи, полезно открыть пролог к первому тому «Дон Кихота…», в котором автор выслушивает советы своего друга, как внешне соблюсти приемы ученой традиции, создавая произведение совершенно в другом русле:

 — <…> Что касается ссылок на полях – ссылок на авторов и на те произведения, откуда вы позаимствуете для своей книги сентенции и изречения, то вам стоит лишь привести к месту такие сентенции и латинские поговорки, которые вы знаете наизусть, или, по крайней мере, такие, которые вам не составит труда отыскать, — так, например, заговорив о свободе и рабстве, вставьте:

Non bene pro toto libertas venditur auro

И тут же на полях отметьте, что это написал, положим, Гораций или кто-нибудь еще… <…>

         Что касается примечаний в конце книги, то вы смело можете сделать так: если в вашей повести упоминается какой-нибудь великан, назовите его Голиафом, — вам это ничего не будет стоить, а между тем у вас уже готово обширное примечание в таком роде: Великан Голиаф – филистимлянин, коего пастух Давид… <…>

         Если речь зайдет о любви – зная два-три слова по-тоскански, вы без труда сговоритесь со Львом Иудеем, а уж от него с пустыми руками вы не уйдете… Итак, вам остается лишь упомянуть все эти имена и сослаться на те произведения, которые я вам назвал, примечания же и сноски поручите мне…<…>

         Теперь перейдем к списку авторов, который во всех других книгах имеется и которого недостает вашей. Это беда поправимая: постарайтесь только отыскать книгу, к коей был бы приложен наиболее полный список, составленный, как вы говорите, в алфавитном порядке, и вот этот алфавитный указатель вставьте-ка в свою книгу…<…>

         С великим вниманием слушал я моего приятеля, и его слова так ярко запечатлелись в моей памяти, что, не вступая ни в какие пререкания, я тут же с ним согласился и из этих его рассуждений решился составить пролог…

Сейчас это звучит как пародия на инструкции по написанию текста в формате научной статьи. Особенно если мысленно подставить вместо написанных у Сервантеса имен и названий какие-нибудь узнаваемые термины или их подобия – типа «симулякры», «общество потребления», «медийность», «иммерсивность», «пролонгация», «деструкция» – а также имена известных ученых и названия их трудов.

Видимо, дело не в моей иронии, а в том, что мы все забываем о вполне объективной данности: гуманитарная наука, как и вообще наука, которая связана как минимум с письменным запечатлением знаний, наблюдений и суждений, относится к тому, что ранее подходило под понятие учености и ученой традиции. А к ученой традиции в эпоху Средневековья и Ренессанса, – в эпоху Чосера точно сильнее, чем в эпоху Сервантеса – относилась и художественная литература тоже. В движении от средних веков к позднему Ренессансу и барокко художественная литература принялась отстаивать свою автономность от ученой традиции.

Успешным долгожителем оказался именно этот вектор на отказ автора-творца от обязанности создавать «гиперссылки» на известные образы, мотивы, цитаты. Кто из сочинителей желает – может, но никто не обязан. И ценность произведения не в отсылках или – уж точно – не в прямых и декларированных отсылках, а скорее скрытых, рассчитанных на чуткого и догадливого читателя-знатока. Ему не надо ничего разжевывать, он сам все увидит. Но и тем, кого не интересует встроенность в традиции или полемика с ними, должен иметь пищу для размышлений – о жизни и человеке, вне всякого искусства. Сервантес весьма преуспел в «раздевании» художественного текста из наслоений учености, в осмеянии многих литературных традиций, клише и архетипов, во внутренней полемике с многими традициями.

Чем дальше в Новое время, тем увереннее чувствует себя любой художник, в том числе писатель. Он уже ориентируется не на ученую традицию – возможно, потому что многое в ней стало общедоступным, ушла герметичность сообщества ученых-избранных. Искусство же все более адресуется не к ученым, но ко всем и каждому, тем более, что общая грамотность и доступность образования неуклонно росли. Видимо, в отмене культа ученой традиции в художественной литературе сыграло не последнюю роль то, что можно считать популяризацией научного знания и, далее, нарастанием массовости. Знанием стали пользоваться все, но любить его за это продолжили лишь немногие. Художник же Нового времени выбрал интерес потенциального большинства, которого в перспективе переставало быть полностью «безмолвствующим», если пользоваться определением Гуревича. Так или иначе, а это большинство имело склонность ценить искусство не за его оснащенность знаниями и умение их применять, но за его талант выражать то, что никак больше выразить не получается, и при этом развлекать, удивлять, будоражить мысли и чувства.

Желание свободы у художника, массовизация доступа к знаниям и потребность множества людей в жизни вместе со «второй реальностью», иногда мысленно даже внутри нее, — вот что, как мне кажется, сыграло ключевую роль в эмансипации художественного творчества от ученой традиции.

Наука – тоже творчество, но другое.

И мы в современный период развития гуманитарной науки, прежде всего культурологии, движемся в ровно противоположном направлении. Назад, в средневековье? С культивацией причастности к ученой традиции? Во всяком случае, похоже. Вопрос – почему. Возможно потому, что гуманитарная наука сегодня вышла в очень большой мир «ненауки», стала обсуждаться и оцениваться на все корки, стала подвергаться нападкам и сомнениям в том, что она действительно может нечто такое, чего не может простой умный человек. И вот наука изо всех сил демонстрирует себе и окружающим свою особость, свое «магическое знание», свою оснащенность специальными методами и нерушимую связь с ученой традицией, без которой вроде как невозможно ни одно «грамотное» движение мысли.

Кроме того, плотность присутствия ученых и общедоступность их произведений в культурном пространстве резко возросла и растет в эпоху интернета. «Настоящая» наука имеет потребность отделить себя и от просто умной мысли и от псевдонаучных суждений. Правда, иногда вместе с тем или вместо того происходит дистанцирование от живой интонации, от человеческого переживания и здравого смысла. Само по себе все это не гарантирует усиления научности, но есть иллюзия, что очень даже гарантирует.

Без ссылок на научную литературу в значительных количествах статья не считается научной. Многие научные фонды просто не рассматривают рукописи, не имеющие библиографического обзора. Диссертации немыслимы без таких обзоров, но также и без пунктов о «новизне» исследования.

Читаю у А.Я. Гуревича в книге «Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства» :

Даже если в основе того или иного повествования не лежали действительные факты, автор видения, жития, саги, хроники, делового документа, как правило, верил в его истинность… Автор средневекового текста не измышлял свободно того, о чем писал: об этом ему передали «верные люди», очевидцы, свидетели, об этом гласила молва, и автор видел свою задачу в том, чтобы добросовестно и в соответствии с требованиями жанра, в котором работал, запечатлеть на пергаменте услышанное. (Гуревич, с. 163)

 

Гуревич пишет о зависимости повествователя от устной традиции, от иллюзии «правдивости», объективности, которая связана с опорой на один или несколько чужих рассказов, свидетельств, мнений. Сегодня в нашей научной среде, в письменных жанрах живет весьма сходный комплекс «объективной научности», которая рождается при добавлении к позиции автора научного текста отсылок к аналогичным позициям других авторов-ученых. Грубо говоря, вот моя мысль, и она истинна, поскольку и ученый X, и даже известнейший ученый Z, уж не говоря об авторитетных N и NN, тоже писали нечто подобное и трактовали сей вопрос похожим образом. То есть, сумма сходных индивидуальных позиций имеет статус объективности, аргументированности, — это своего рода «виза», «вид на жительство» идеи в научной среде. Никого не смущает, что и многие авторитетные ученые могут ошибаться или, во всяком случае, сходство нескольких мнений не есть гарантия глубины и уж точно оригинальности суждения.

Для того, чтобы выразить свой духовный опыт, средневековый человек соотносил его с традицией, находил в ней некий архетип. (Гуревич, с. 164)

Современный рядовой ученый, чтобы выразить свое видение научной проблемы, то и дело соотносит его с научной традицией, ищет, что объединяет его и известных миру ученых. Он боится показаться «куцым» без этих шлейфов из цитат и отсылок к другим текстам других представителей сильно растущего ученого меньшинства.

Ну а как же иначе — спросит ученый нового поколения. Да запросто – отвечу я. Представьте себе, что еще не так давно можно было писать научные тексты, совершенно не изобилующие ссылками. Или – можно было ссылаться на газетные тексты, и это не считалось зазорным. При этом не было обязательного для диссертаций пункта «новизна» – ведь нескромно как-то, даже вульгарно, заявлять о своих открытиях и новшествах в видении предмета. Дело других – увидеть новизну, если она есть. И потом, разве все дело в новизне? Разве очень новая мысль не может быть глупой? Подсознательной целью было «хорошо написать» о чем-то, глубоко и остроумно говорить об искусстве, а не производить «новизну». Ценилось качество процесса мышления, а не его результаты – может, их вообще и быть не может или не должно в каком-то смысле. В ГИТИСе на театроведческом факультете вообще не было такого понятия –«хороший ученый». Говорили – «этот хорошо пишет, а тот – плохо».

Еще недавно – каких-нибудь 30-50 лет назад – высоко научная книга не начиналась непременно с библиографического обзора и обозначения того, к какому, собственно, научному направлению она относится. Откройте гениальную книгу Е.И. Поляковой «Станиславский – актер» — там ничего этого нету. Автор просто начинает рассказывать о том, чему вся книга и посвящена. Откройте замечательную книгу Б.И. Зингермана «Очерки истории драмы ХХ века» — вы не найдете там разделов про «объект» и «предмет» работы, методологию и гипотезу, про сотни ученых-предшественников. Но книга-то грандиозная, глубокая, умная, потрясающе написанная. Сейчас такую книгу сочли бы вообще не научной. Открыла в книге «Драматургия Эсхила и некоторые проблемы древнегреческой трагедии» В.Н. Ярхо большую главу о пьесе «Царь Эдип» Софокла, нашла там всего 10 ссылок на научные источники, и это на более чем 40 страниц серьезного текста! Сегодня в такую большую статью попросили бы добавить сносок, если бы она попала в редакцию научного журнала. Однако это не значит, что все сегодня пишут лучше, чем Ярхо или Зингерман.

Вообще от той эпохи у нас осталась великая гуманитарная наука, которую вплоть до сегодняшнего дня продолжают уважать и применять, которую в ряде случаев не забыла даже наука мировая. Тынянов и Лосев, Шкловский и Лотман, Мелетинский и Гуревич, Берковский и Пинский, Рудницкий и Прокофьев.

Конечно, можно сказать, что то был первый глобальный взлет гуманитарной науки, и многих проблем тогда не существовало. Гуманитарная мысль уже была относительно популярна, но еще не стала подразделом жизни массового общества и, тем более, мирового интернет-сообщества. Сегодня, чтобы сохранить самоуважение и довести до окружающих свою высокую ценность, ученым приходится усложнять конвенции бытования ученых и их «продукта». Это закономерно и неизбежно, но хорошо бы отдавать себе отчет в том, что, возможно, данная тенденция рождена во многом внешними обстоятельствами, а не потребностью самой науки.

 

Принцип ирландского рагу

При всей мощи процессов глобализации, отечественная научная среда по своей атмосфере и сверхзадачам чем-то неуловимо отличается от остальной мировой науки. У нас нередко продолжают исходить из того, что истина одна, методы и подходы к предмету имеют место быть исключительно те, что уже (или сейчас и здесь) приняты, сам предмет тоже не имеет права меняться, становится динамичным, странным, иррациональным, экспериментально диким. Наука должна сохранять приличие и благообразие формы. Есть в науке темы важные и не важные, уважаемые и неуважаемые, даже полностью отвергаемые. И тот, кто не занимается темами важными и уважаемыми, может хоть в лепешку разбиться, а не произведет на научное сообщество благоприятного впечатления, какое может произвести средняя работа на важную и уважаемую тему. Конечно, там и сям случаются исключения, и есть примеры весьма терпимого отношения к инакомыслию в выборе объекта научного внимания. Но это именно терпимость к тому, что расценивается как ересь.

Кстати, в разных локальных подразделениях одни и те же темы могут совершенно по-разному оцениваться, даже прямо противоположным образом, но оценка такая обязательно происходит. То и дело в нашей стране ученые задаются вопросом, что надо, а что не надо исследовать: Шекспира или рекламу? Большие стили или современные прически? Моцарта или попсу? Тарковского или ужастики?

Проблема в том, что чем меньше укоренены исследования off-off-Shakespeare в гуманитарной науке, тем сложнее их проводить, тем труднее анализировать эти для многих «низкие» и «стыдные» предметы. Далеко не так просто ухватить за хвост их суть, а не просто облить презрением или подвергнуть холодной вивисекции.

Но дело тормозится уже самой постановкой вопроса, подразумевающего, что не всякий «объект» достоин попадать в ранг исследуемых.

Современная зарубежная наука, судя по фантастическому разнообразию тем и ракурсов взгляда, исходит совершенно из другого. Я бы назвала это принципом ирландского рагу. В него, как известно, входят все теоретически съедобные продукты. В книге Джерома К. Джерома «Трое в лодке, ни считая собаки» есть весьма символическая сцена, в которой друзья решают приготовить ирландское рагу. И тут их пес Монморанси притаскивает дохлую крысу. Разгорается спор о том, надо ли класть в рагу эту дохлую крысу. И тут происходит весьма показательная игра опять же научными понятиями и доводами:

Гаррис сказал, что, по его мнению, следует положить, так как среди всего прочего сойдет и крыса. Однако Джордж указывал на отсутствие прецедента. Он говорил, что никогда не слышал, чтобы в рагу по-ирландски клали водяных крыс, и что он, как человек осторожный, не склонен к экспериментам.

Гаррис сказал:

– Если ты не будешь пробовать ничего нового, то как ты узнаешь, что хорошо и что плохо? Вот такие субъекты, как ты, и тормозят мировой прогресс…

 

Так вот, для нормального современного западного ученого ответ ясен – конечно, и дохлую водяную крысу следует класть в рагу. Гуманитарная наука, в идеале, должна отображать все богатство культурных явлений человеческого мира. Какими бы эти явления ни были. Выбирать и отсеивать не следует, иначе картина человеческого мира будет не полной и пресной, в ней будут прорехи и несостыковки. Каждый ученый приносит свой ингредиент в это постоянно разрастающееся ирландское рагу гуманитарного знания и размышления.

Одни продолжают писать о поэзии Байрона или о живописи Леонардо, другие изучают специфику телепросмотра на Кубе или парадоксы психологии участников популярного телешоу в Малайзии, третьи с помощью Гомера пытаются понять, что такое политика в своих основах, четвертые анализируют философию навигаторов в мобильных телефонах. Кто-то приносит тушу оленя, кто-то – кита, а кто-то – крысиный хвостик или лягушачью лапку. Но и хвостик, и лапка необходимы, и нет никакого смысла от них отказываться, подвергать остракизму тех, кто за них держится и на них сосредоточен. И потому ученые с очень странными, нетрадиционными и даже скандальными «объектами» изучения несут себя с неменьшим самоуважением, нежели те, кто продолжает работать над вполне благообразными и традиционными вопросами.

Нам далеко до этого. И вот мое «или» — куда мы двинемся завтра в  отечественной науке, в сторону «ирландского рагу» или в сторону консервации в рамках «уважаемых» тем и методов?

 

Так будет не всегда?

Однако если отвлечься от многосложной современности и попытаться посмотреть в далекое будущее, то можно рискнуть сделать прогнозы. Ведь динамика смены тенденций велика, и есть шансы – если не нам, то тем, кто сейчас учится в гуманитарных вузах, – дожить до радикальных перемен.

Совершенно очевидно, что массовизация гуманитарной сферы может привести к ряду трансформаций всего ее уклада:

— отменится обязательность массированных апелляций к ученой традиции и авторитетам, поскольку количество традиций и авторитетов будет слишком сильно увеличиваться либо сами понятия о традициях и авторитетах начнут размываться

— начнет раздражать обильное цитирование, оно покажется несамостоятельностью личной мысли или попыткой скрыть ее отсутствие

— в моду снова войдет научная эссеистика

— цениться будет либо обнаружение и изложение очень новых фактов, желательно, при полной отмене старых и общепринятых; либо – индивидуальная концепция, уходящая в отрыв от всех авторитетных мнений; либо – новые, экспериментальные формы изложения индивидуальных суждений

— станет очевидным, что развитие науки есть стихия, регулировать которую практически невозможно, а главное, не нужно

— произойдет сильная децентрализация научных институций

— закрепится эра дистанционного сотрудничества, когда можно жить на одном конце света и, к примеру, держать бар или водить экскурсии по местным руинам для личного экономического выживания, а при этом писать статьи и даже книги, востребованные на другом конце света, где ничего не знают о социально-физической жизни их автора

— во всех вузах введут предмет «История научной жизни», в рамках которого будут изучать и такое архаическое явление как индекс Хирша

Но все это когда еще будет, если будет.

А пока, как выражается один очень хороший ученый, пойду клепать оформление в сильно авторитетный научный журнал, проставлять количество страниц в каждом издании из списка литературы и писать развернутую аннотацию.

 

 

 

 

 

 

 

 

Рубрики: Без рубрики

продюсер анна новикова

Меня зовут Анна Новикова. Я продюсер этого сайта и член редколлегии журнала "Художественная культура". Доктор культурологии, художественный критик, профессор факультета коммуникаций, медиа и дизайна НИУ Высшая школа экономики, академический руководитель магистерской программы "Трансмедийное производство в цифровых индустриях".

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *